alexeima2

Category:

Беседа.

Караваджо сегодня 450 лет

Однажды я пришел в гости к друзьям. Пришел неудачно, им понадобилось отлучиться на полчаса. Они оставили меня ждать. В комнате сидела девушка. Она тоже пришла в гости. Мы, два незнакомых человека в чужой квартире совершенно не знали, о чем говорить. Девушка носила светлые волосы в мелкую косичку. Волосы напомнили бабушкин полотняный рушник. Немного серый, с крупной текстурой и изящной волной домотканых полотен. Еще имелся нос с маленькой горбинкой и васильковые, как узоры на новой скатерти, глаза. Я из последних держался, чтобы не брякнуть что-нибудь о погоде. Я открыл книжный шкаф и взял первую попавшуюся книгу. Ею оказался альбом с репродукциями ван Дейка.
- Любишь ван Дейка? – оживилась девушка.
- Нет, - честно ответил я.
- А кого любишь?
- Не знаю, я в живописи не очень. О литературе я могу что-нибудь сказать всерьез, я читал книги. И о музыке могу, я слушал. А картины видел в основном в интернете. Или на открытках. Судить о художниках по открыткам…
- Все равно, что судить о котах, по фаянсовым копилкам с бантиком, - согласилась девушка, - и что, ты не разу не был в музее с настоящими картинами?
- Был. Но там сразу и много. Я не переварил.
- Но кого-то из художников ты знаешь?
- Знаю, конечно. Рафаэль, Рубенс.
- Мне нравится Рубенс, - сказала девушка. – Я иллюстратор. В профессиональной среде недолюбливают Рубенса. Он был сыт, доволен и успешен. Рисовал в здравом уме и твердой памяти. Не отрезал себе (и кому-нибудь) уши, жил спокойно, без срывов. Умер своей смертью. Этого ему не простили. У нас принято считать, за талант, за гениальность нужно расплачиваться счастьем. Но у Рубенса талант и есть счастье. Умелое, уверенное счастье. Он не мучался. А творец, который не мучался для разных жлобов вокруг кажется неполноценным.
- Нет, я к Рубенсу не дышу, - ответил я, чуть подумав. - Его народ воевал с Испанией, а пан Питер бойко рисовал элиты по обе стороны фронта. Бизнес на крови. Своих и чужих. Как так можно? И были ли у него «свои»? Он говорил, для него главное в войне «сохранность личного имущества». Его письма заказчикам - сплошные сметы. Он торгуется за каждую ногу. В смысле, если ноги на картине нарисуют ученики, это будет стоить столько-то, если он сам – дороже. И ноги, и лица, и остальное он высчитывает. Мясная лавка какая-то.
- Ну, да. Раз Бог дал человеку талант, человек в благодарность должен раздавать красоту, талантом произведенную, бесплатно. Ты так считаешь?.. Бог с небес посылает таланты, это правда, а холодильники со жратвой не посылает. И Бог совершенно прав. Зарабатывать люди должны сами. Иначе зачем им руки и ноги, которые тебя раздражают на картинах Рубенса?.. Ты в больницу придешь, тебя дежурный врач смотрит – одна цена. Профессора вызвать – цена другая. Так и с картинами. Рубенс руководил большой мастерской. И он был честен с заказчиками, он открыто обговаривал долевое участие мэтра.
- Убедила. И все равно я думаю, талант… он для радости, а не для сытости.
- Не поняла, почему ты противопоставляешь радость и сытость?
- Не знаю, - растеряно сказал я. – Так бывает часто, чем человек талантливей, тем больше заноз у него в сердце, тем труднее его жизнь.
Девушка рассмеялась. – Меня зовут Ирина, - сказала она.
- Я - Борис.
- Борис, в «Покровских воротах» помнишь один персонаж рассказывает о поэтах, и его поэты как один больны и несчастны?
- Помню, конечно.
- Не так это. Мы придаем значение обычным деталям в биографиях известных людей. Масштаб этих людей, увеличивает масштаб их частной жизни. Делает детали значительными. Черты характера, поступки, болезни. В реале художники, поэты болеют, ворчат и недоедают не чаще водителей троллейбуса.
- Пакости великих людей точно больше пакостей кондукторов. У великих возможностей больше, – сказал я, - Иосиф Бродский как-то приложил Наума Коржавина: «плохой, очень плохой поэт». И Коржавину после слов Бродского пришлось начать новую жизнь с черной меткой.
- Бывает, - пожала плечами Ирина. – Кстати, Рубенса импрессионисты терпеть не могли, честили его почище Бродского.
- Кого не люблю, импрессионистов… Их ценят, они увидели жизнь в новом цвете, открыли его. Я их цвет каждую осень «открываю», с первым кашлем. Когда нос заложен и глаза слезятся. Мир сквозь сопли кажется дождем на стекле. Поэтично… Изобрели бы Нафтизин на 100 лет раньше, не было бы никакого импрессионизма.
- Ты действительно не силен в картинах, - засмеялась Ирина.
- Не силен, - согласился я. - Мне и «Джоконда» не нравится. Щеки большие, рот маленький. Взгляд, как у кота, который кактус с подоконника свалил, а теперь втыкает в окно с видом, что он с утра голову не поворачивал.
- Леонардо с тобой согласен, - весело сказала Ирина, - он перед смертью поделил свое имущество на две части: важное и неважное. Важное – книги, инструменты завещал любимому ученику. Остаток – другому ученику. «Джоконда» в важное не попала!
- Вот! Старик был умнее, чем о нем думают. И таки разбирался в живописи.
Мы рассмеялись.
- Подожди, - спросил я, - книги, инструменты… а деньги?
- Не было их у Леонардо. В сравнении с Микеланджело почтенный да Винчи жил скромно.
- Микеланджело богатый?
- По современному курсу его состояние примерно 50 миллионов евро.
- Я что-то припоминаю. Отец спрашивал помощи у него, у Микеланджело, тот деньги послал, 100 монет вроде, но с запиской: «Ну, и говно вы, папенька. Мне, можно сказать, жрать нечего, а они субсидию просют».
- Приврал. Скуповат был, да. Но, во-первых, деньги он таки отправил. Во-вторых, давай не будем судить о характерах людей через полтысячи лет после их поступков. Мы не знаем деталей… Рубенса ты отшил, импрессионистов отшил, да Винчи тоже, но кто-то тебе нравится?
- Нравится. У Караваджо есть картина «Давид с головой Голиафа». Очень нравится. Там человека убили, он умер, но продолжает чувствовать, как это паршиво, когда тебя убили. Никогда подобного не видел. Я знаю, Караваджо нарисовал свою голову. После этой картины понимаю, в душе у него был вечный ад.
- Его «Успение Марии» видел?
- Нет.
Ирина достала телефон и нашла нужную картину. Пока я ее разглядывал, девушка сказала:
- Вот. «Успение Марии» - смерть и вознесение Богородицы.
- Не вижу Богородицу и вознесения. Вижу женщину и смерть.
- И все?
- Нет… женщина лежит как-то неестественно, будто парит в воздухе. И свет странный. Не понятно откуда он.
- Ты молодец - сказала Ирина, - Мы не знаем, как произойдет Вознесение. Оно таинство. Но картина нарисована так, мы уверены – оно произойдет обязательно. Еще миг – и начнется. Закрой глаза и ты почувствуешь, как женское тело качнулось вверх. Мастерство художника высшей пробы.
- Пожалуй… Но смерть на картине я чувствую отчетливей.
- Фишка Караваджо. Он сделал смерть важнейшей частью Вознесения. Ведь не умерев, мы не воскреснем. За смерть крупным планом художник получил по шее от современников. Здорово получил. Не раз. Не хотели они Богородицу пачкать смертью… И за свет тоже получил. У Караваджо часто невозможно локализовать источник света. Он не от солнца, не от факела, не из окна. Он само по себе. Свет у Караваджо – Бог. Светит лишь там, лишь на тех, на кого хочет…

Я запомнил разговор с Ириной. Философия Караваджо, сформулированная Ириной: «Свет - Бог» полностью отвечала моей нелюбви к мраку. Я пересмотрел его картины… Микеланджело Меризи де Караваджо… Везет итальянцам. Уже фамилии делают их художниками. Тициан, Рафаэль, Тинторетто, Микеланджело, Гамбино, Вито Дженовезе… Последние двое – нью-йоркские мафиозо, главы бандитских семей. Но и эти итальянские имена звучат как звучит каталог престижной галереи. Впрочем, большое искусство и большие бандиты всегда рядом и без лингвистики. Караваджо, кстати причастен к тому, и к другому. Ему вынесли приговор за убийство.
Меня это не волнует. Нет, волнует. Сказать, что, забрав одну жизнь, одну душу ножом, он кистью вдохнул свет в миллионы других душ, и это перевешивает, было бы красивой глупостью. И все равно, он мне очень нравится.
Секрет бессмертия Караваджо в том, что он одной крови с теми, кого рисовал. Он спустил живопись с небес на землю. Он не над картинами, как Рафаэль. Не сбоку, как Микеланджело. Он не картограф людского естества, не внутри искусства, как Леонардо. Караваджо сам искусство. Он автор и персонаж одновременно.
Моделями для его мадонн служили проститутки. Богородицу он нарисовал с трупа утопленницы. Его апостолов можно встретить в любой тюрьме. Их тела слабы, словно тела воров в законе, изможденных туберкулезом. Но во взгляде их, только присмотрись, ты увидишь непреклонную решимость защищать право на жизнь по своим «понятиям».
Караваджо оставил сладкую созерцательность Рафаэля, и шагнул с картинами подмышкой прямо на улицу. В лужи и ямы. В кабаки и подвалы. В судьбы и смерти. Высокий смысл библейских сюжетов он насытил людскими мотивами, отчего небесные события оказались кровно связаны с жизнью обычного человека. Обычный человек стал адресом и соучастником искусства. После Караваджо уже навсегда.

Boris Sav

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded