Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

Вступление.

Здравствуйте, уважаемые читатели моего блога. Меня зовут Алексей Максименко. Я – семейный врач. Это как терапевт и педиатр, только в одном лице. Я живу в столице Украины, городе Киеве.  Женат, воспитываю сына. Как человек, владеющий мирной профессией, стараюсь быть толерантным ко всем, глубоко в политику – не углубляюсь, пытаюсь в своих постах сохранить сдержанность, взаимопонимание, человеколюбие.
 Я рад общению всем открытым , адекватным и весёлым людям, новым друзьям.
 Желаю всем добра, ну и конечно – здоровья.

P.S. Для связи со мной, кроме этого ресурса можете писать на alexeima2@bigmir.net
Моя профессия  представлена на личном сайте https://pediatrkiev.com/

P.P.S. Этим текстом я оповещаю ЖЖ, и всех других читателей моего журнала, о том, что разглашение, копирование, распространение моей личной информации или любые другие противоправные действия по отношению к моему профилю в социальной сети строго запрещены. Информация, размещаемая в данном аккаунте, является конфиденциальной. Нарушение приватности моих данных является нарушением закона (UCC 1 1-308-308 1–103 и Римского Статута)
 Я объявляю, что все мои персональные данные, и любая информация, размещённая здесь, являются объектами моего авторского права (согласно Бернской Конвенции).
Для коммерческого использования всех вышеупомянутых объектов авторского права в каждом конкретном случае необходимо мое письменное разрешение.


20130505_134022

promo alexeima2 july 16, 2016 13:07 2
Buy for 20 tokens
В этом году в Украине благодаря новому методу искусственного оплодотворения может родиться ребенок с генам не от двух, а от трех человек - отца, матери и еще одной женщины-донора. Об этом сообщает "ВВС-Украина". Правда, количество генов от донора будет относительно малой - всего 37…

Старик?

Стал замечать, что люди младше меня как-то всё чаще спрашивают моего совета, прислушиваются к моей речи, утвердительно кивают головой, когда я говорю о чём либо. Чаще стали обращаться уж совсем не по медицине, а за житейскими советами. И это приятно, конечно. Но.Я не аксакал, не гуру, не идейный лидер от слова совсем.Но меня пронзила вдруг мысль - я просто уже стар для нескольких, увы, поколений. Я старик, для многих моложе меня, или им я так кажусь. Это так волнительно и так печально. Да. Очередной этап. В каждом этапе нашей жизни заложена трагедия. Но стакан наполовину полон. Распрямляеи спину и идём дальше. Это жизнь. Надо пройти.

Советовать легко. Но. Как всё-же начать новую жизнь.

1.Сменить обстановку.
Возьмите выходной или небольшой отпуск и отправляйтесь отдохнуть и поразмыслить куда-нибудь за пределы привычного окружения. Порой даже простая смена обстановки помогает перенастроить обыденный круговорот мыслей.

Collapse )

Смерть, где твоё жало?

Рассказ коллеги очень точно передаёт наблюдения врача за последними минутами жизни пациентов.
"Мне никогда не забыть, как однажды по вызову наша бригада приехала к пожилому священнику, которого свалил инфаркт. Он лежал на кровати в тёмно-синем подряснике с небольшим крестом в руках. Объективные данные говорили о кардиогенном шоке. Давление крайне низкое. Больной был бледен, с холодным липким потом, сильнейшими болями. При этом внешне не просто спокоен, а АБСОЛЮТНО спокоен и невозмутим.

Collapse )

4 причины генетической нищеты

Истории, которые изменят ваше представление о бедности.
Где находятся истоки нищеты? Какова вероятность, что она заложена в нас самих? Бизнес-тренер и популярный лектор Наталья Грэйс в одной из своих книг попыталась ответить на эти вопросы. Она уверена, что существует Закон Генетической Нищеты — причина того, почему люди сами программируют себя на бедность. Оказывается, на это влияют всего 4 фактора.
Collapse )

Дневник кардиомиоцита - свидетеля развития инфаркта миокарда.

Шуточный, однако наполненный серьёзными научными данными о микромире человека, рассказ прекрасно даёт понять, какая трагедия разворачивается при ифаркте миокарда на уровне одной клеточки сердечной мышцы. Прочитав рассказ, и потратив 10 минут, любой студент медик поймёт тему гистологии, патофизиологии и биохимии инфаркта миокарда намного лучше, чем при многочасовой "зубрёжке" сухого материала медицинской литературы.
Рекомендовал бы для внедрения в медицинские институты.

«Я не знаю, как долго мы продержимся, но я уже чувствую, как внутри меня разрушаются митохондрии, а ионы кальция садятся на фрагменты их крист. Прошло всего 15 минут, как мы поняли, что дело дрянь. Атеросклеротическая бляшка пробудилась, и никто из нас не был к этому готов.
Collapse )
врач, киев

Врач с большой буквы. Пост для докторов.

Воспоминания очень старого врача. Часть 5.

Уже смеркалось, когда скорый поезд Москва-Мурманск остановился на станции Лоухи, и я вышел со своим чемоданом навстречу новой неизвестной жизни. Была середина октября, но здесь уже морозило и шел мелкий снег. Поезд тронулся, и мир комфорта, тепла и уюта исчез в темноте. Станция была тускло освещена и безлюдна. Никто меня не встречал. Мне надо было добраться до больницы в поселке Кестеньга в 70 километрах от станции Лоухи. Около станции я увидел порожний лесовоз. Шофер как раз возвращался в Кестеньгу после рейса с грузом. Я забрался в кабину, и мы поехали по пустынной грунтовой дороге. По сторонам тянулись леса, иногда мы проезжали озера, но не было видно ни одного огонька хотя бы маленькой деревушки. Часов в 10 вечера лесовоз подъехал, наконец, к больнице – приземистому темному одноэтажному деревянному строению. В нескольких окнах был свет от керосиновых ламп. Я постучал. Вышла дежурная сестра и, узнав, кто я, приветливо пригласила войти. Санитарка побежала за врачом, и вскоре пришел высокий молодой доктор лет 27, но совершенно седой. Звали его Леонид Исаакович Аккерман. Он за год до меня окончил медицинский институт в Ленинграде, а здесь он работал акушером-гинекологом. Он стал извиняться, что меня не встретили - оказывается, моя телеграмма затерялась. Леонид Исаакович рассказал, что до сих пор в больнице работало два врача – он и хирург, тоже молодой по стажу врач, который сейчас был в отпуске. Мы прошли по коридору мимо больничных палат и свернули в амбулаторное отделение. Здесь мне отвели один из пустых кабинетов для жилья. В этой комнате я и провел три года своей жизни.
Это была маленькая сельская участковая больниц всего на 25 коек. В специальном крыле врачи вели амбулаторный прием. Была маленькая аптека и простенькая лаборатория, рассчитанная только на анализ мочи и клинический анализ крови (лейкоциты, эритроциты и РОЭ). Был даже старенький рентгеновский аппарат, работавший от больничного движка. Специально подготовленного рентгенолога не было, и я, немного освоившись, вызвался два раза в неделю смотреть больных под экраном. Аппарат был слабый, снимки были размытыми, так что в легких мне удавалось разглядеть только самые грубые изменения. Тем не менее, я не забросил это занятие, повторно перечитывал учебник рентгенологии и старался выжать из нашего старенького аппарата все, что возможно. Когда через три года я вернулся в Москву и стал работать терапевтом в прекрасной клинической больнице им. С.П. Боткина, то я взял за правило сопровождать своих больных в рентгенологическое отделение и смотреть их вместе с рентгенологом. Конечно, я не стал специалистом в этой области, но все же с тех пор я всегда сперва сам рассматриваю рентгенограммы и лишь потом читаю заключение рентгенолога…
В поселке было домов 40-50 и только одно двухэтажное здание – школа. Располагалась Кестеньга на берегу громадного озера – Топ-озера, со всех сторон окруженного северными безлюдными лесами. До большей части деревушек, которые мы должны были обслуживать, можно было добраться летом на катере, а долгой зимой только на санях. До самой близкой деревушки – Окунь-губы – лошадь тащила сани часа два, а в самый отдаленный поселок – Зашеек надо было ехать целый день, да ещё с привалом в лесу, чтобы лошадь могла отдохнуть... Деревушки все были малолюдные, жили в них карелы, многие из них плохо говорили по-русски. Вездесущая советская власть в такую глушь почти не доходила, и население было предоставлено самому себе. Спасались благодаря натуральному хозяйству – рыбачили, собирали грибы и ягоды, выращивали картошку, некоторые держали кур. Народ был простой, и в больницу обращались только в крайнем случае – роды, травмы, высокая температура.
Вскоре после того, как я начал работать, Леню Аккермана вызвали в Петрозаводск на недельный семинар акушеров – гинекологов: главный республиканский гинеколог доктор Гуткин очень заботился об учебе своих молодых подчиненных и регулярно занимался с ними. Я остался один на всю больницу. Вечером позвонили из Окунь-губы – у женщины кровотечение. Я, было, спросил: «Откуда кровит-то?». Мужской голос недовольно ответил: «Известно, откуда...». Итак, надо было ехать к больной с маточным кровотечением. Запрягли больничную лошадь в сани, я взял набор стерильных гинекологических инструментов, несколько полулитровых бутылок физиологического раствора (крови для переливания у нас никогда не было), и мы поехали. Дорога шла по глухому темному лесу, несколько раз мы пересекли недавно замерзшие небольшие озерца с еще хрупким льдом. Я был в унынии и тревоге – что делать? Твёрдо я помнил только одно: пока матка не опорожнится, она не может сократиться, и кровотечение не остановится. Приехали мы за полночь. Вошли в темную тесную избу, где тускло горела маленькая керосиновая лампа. Молодая женщина лежала на кровати без простыни. Всюду валялись окровавленные тряпки. Давление, слава Богу, было нормальным. Я прощупал живот – дно матки чуть выступало над лобком, то есть беременность была небольшая. Из расспроса выяснилось, что кровит уже дня два. Насколько я знал, в таком случае показано лечебное выскабливание. Но как делать его в этой темной и грязной избе? А везти женщину с кровотечением в морозную ночь на санях в больницу – она ведь может погибнуть... Я уложил женщину на пол, помыл руки мылом, облил их йодной настойкой, стал на колени и ввел руку без перчатки во влагалище. Отверстие шейки матки было раскрыто. Я просунул туда указательный палец и начал попросту выковыривать комочки ткани и сгустки крови. Боялся я только одного – как бы не проткнуть пальцем стенку матки... Через несколько минут я почувствовал, как матка плотно обхватила мой палец – очевидно, я её опорожнил. Кое-как я навел порядок и остался ждать до утра. Кровотечение не возобновилось. Утром мы укутали женщину в меховое одеяло, закидали соломой и поехали в больницу. Там я назначил ей уколы пенициллина. Все обошлось благополучно, без осложнений… Это было моё, так сказать, боевое крещение...
Через несколько дней акушерка рассказала мне, что в прошлом году в нашей больнице умерла роженица после операции, которую сделал ей Леня Аккерман. Был суд, его осудили, хотя срок дали условно. Так вот почему он весь седой в свои 27 лет! Вот когда я понял, что наша профессия не только трудна, но и опасна. Причём не только для больных, но и для докторов...
Убедившись, как важны в деревне знания и навыки по смежным дисцип-линам, я с особым усердием стал помогать Лене Аккерману и нашему хирургу Сергею Герасимовичу Редькину во время полостных операций. Обычно я давал наркоз, а они оперировали. Наркоз был самый простой – на лицо больного накладывали проволочную маску, на неё несколько марлевых салфеток, и я начинал капать на салфетки эфир из бутылочки. Если больной стонал или шевелился, я прибавлял дозу, а если он был совершенно спокоен, то я старался уменьшить ее. Единственным «монитором» в нашей операционной был обычный ртутный аппарат для измерения кровяного давления. Довольно часто Леня Аккерман должен был производить выскабливание матки после уже начавшегося аборта. Эту процедуру делали без всякой анестезии. Только спустя много лет я понял, как это жестоко и, главное, ненужно жестоко. Впрочем, народ там был простой и мужественный. Например, многие почему-то считали, что удалять зуб лучше без «заморозки»: дескать, потом не так долго болит. Я тоже не-редко удалял зубы – это был в наших условиях единственный способ борьбы с острой зубной болью. Далеко не всегда мне удавалось уговорить больного на предварительное обезболивание. Один случай запомнился. Мне пришлось удалять коренной зуб у крепкого здорового лесоруба. Я ухватился щипцами за зуб и стал его осторожно раскачивать, чтобы, не дай Бог, не сломать его. Хорошо, что я все-таки не послушал больного и сделал анестезию: минуты идут, я вспотел от усилий и даже рука стала болеть, а зуб ни с места! Я в тихом отчаянии: не могу вытащить зуб. Но ведь и прекратить экстракцию нельзя – когда уйдет анестезия, больной полезет на стенки от ужасной боли! Наконец, зуб все же поддался. Рука у меня ныла потом целый день…
Через некоторое время вернулся из отпуска наш хирург Сергей Герасимович Редькин. Ему было лет 45, но врач он был тоже начинающий. Дело в том, что он поступил в медицинский институт только после окончания войны, а до этого он успел и повоевать, и попасть в плен, и снова вернуться на фронт, и поработать военным шофером. Вероятно, его пребывание в плену и было причиной, что его после окончания института заслали в самую глушь. Он был сирота и старый холостяк. Единственные близкие ему люди – это была семья в Умани, которая пригрела его во время плена. Каждый год он проводил свой отпуск там, и возвращался оттуда с украинским салом, а один раз привез даже петуха и двух курочек и потом заботливо содержал их в маленьком чуланчике при больнице.
Сергей Герасимович был очень мягким и приветливым человеком, не-смотря на трудное прошлое. Сиротство, война, клеймо плена и надзор КГБ (МГБ), голодные студенческие годы, отсутствие семейной поддержки – все это могло ожесточить и озлобить. Врачебный диплом достался ему трудно, тем более, что выдающимися способностями он не обладал. Операции он делал медленно, но очень старательно и аккуратно и никогда не бранил медсестру или своего помощника, если что-то не получалось. Самое большее он мог сказать с укором: «Ай-я-яй, Ира, ну что же ты не тот зажим подаёшь!». С больными он всегда был внимательный и доброжелательный, и они чувствовали, что он свой – такой же простой человек, как и они – «из шоферов!!!».
Общение с ним было для меня хорошим уроком. В первое время меня часто раздражали бестолковые (как мне тогда казалось) жалобы местных жителей, их медлительность и непонятливость. Иногда я не выдерживал и даже кричал на них. Глядя, как общался с больными С.Г., мне становилось стыдно, и я давал себе слово вести себя, как он. Постепенно я стал приноравливаться к деревенской ментальности, свои вопросы и объяснения формулировал как можно проще и понятнее. Оказалось, что эти необразованные, «дремучие» простолюдины вовсе не глупее городских жителей и так же достойны уважения, как и интеллигентные пациенты.
Привычку говорить с больными как можно проще я сохранил до сих пор и считаю это очень важным элементом общения. Больной может быть очень культурным и смышленым, но тревога за свое здоровье иногда мешает ему разговаривать с вами на равных, его внимание рассеивается, он отвечает невпопад или не понимает ваших слов. Поэтому я спрашиваю не о менструациях, а о месячных, не о стуле, а ходил ли он по большому, не о гипертонии, а о давлении крови; назначая время, никогда не скажу «в семнадцать тридцать», а «в полшестого вечером»...
Сергей Герасимович был человеком верующим и не скрывал этого, что в те годы было большой редкостью. Ни в Кестеньге, ни в районном центре Лоухи, да и вообще в окружности 100-200 км не было ни одной церкви. Но в комнатке у С.Г. (он тоже жил при больнице) висела икона, а по вечерам он читал Библию. (Вообще-то больница наша производила, наверное, странное впечатление при взгляде со стороны. Все три врача были мужчинами, хотя в Советской медицине тогда женщины составляли подавляющее большинство. И вот, в тихие свободные вечера после работы один доктор читает Библию, второй учит очередной иностранный язык, а третий (Леня Аккерман) развлекает себя игрой на аккордеоне...)
Уезжая в отпуск в Москву, я спросил С.Г., что ему привезти из столицы. Он вежливо поблагодарил и сказал, что ему ничего не нужно. Но потом добавил, мечтательно глядя вдаль своими светло-голубыми глазами: «Вот если бы какую-нибудь книгу из БОЖЕСТВЕННОГО...». Меня это слово просто пронзило. Хоть я и был в душе еще со школьных лет убежденным антисоветчиком, но в одном Советская власть меня все же достала. Как и большинство из моего поколения, я был воспитан в духе не знающего никаких сомнений и потому невежественного атеизма. Мы были убеждены, что сотни поколений до нас были глупцами, а вот мы – умные и можем с чувством превосходства сказать вслед за симпатичным одесским жуликом Остапом Бендером: «Бога нет, это медицинский факт!». Тогда, в молодости я просто не мог понять, как современный культурный человек может верить в Бога. Ведь доказано и всем известно, что когда-то жили динозавры, и что человек произошел от обезьяны! А уж врачу и подавно ясно, что душа - это просто выдумка или аллегория!
Ныне, прожив целую жизнь, многое прочитав, пережив и передумав, я, наоборот, не понимаю, как это культурный и мыслящий человек может не видеть, что все вокруг нас построено по каким-то твердым и вечным законам и потому не может быть результатом слепой игры случая, самопроизвольной эволюции. Если, например, насыпать в сундук часовые детали и трясти этот сундук миллиарды лет, то, в конце концов, некоторые шестеренки, может, и соберутся сами собой в действующие часы, но большинство сцеплений окажется нелепым и мертвым. Даже среди «удачных» сочетаний некоторые часы будут идти не вперед, а назад или вообще не смогут двигаться. Однако в окружающем нас мире мы видим не сплошной хаос, а стройную упорядоченную и взаимосвязанную систему.
У атеистов есть дежурный лозунг: «Наука – враг религии». Но это абсо-лютно неверно. Ведь чем занимается любой ученый? Он пытается понять, как устроено и как действует то или иное явление. Например, физик вознамерился выяснить строение атома. Но если бы оказалось, что в одном атоме ядро находится в центре, в другом оно на периферии, а в третьем его нет вовсе, или что некоторые электроны несут отрицательный заряд, а другие положительный и так далее, то вся его работа потеряла бы всякий смысл: каждый новый объект устроен совершенно по-другому и нет общих правил! Учёный только потому и занимается наукой, что еще до начала работы он твердо убежден (а попросту ВЕРИТ), что хаоса нет, что всё построено по какому-то единому плану, и что его задача – попытаться понять, хотя бы часть этого плана... Но ведь то же самое утверждают и все монотеистические религии. Так что глубокое религиозное чувство Ньютона, Паскаля или Эйнштейна не только не мешало их научной деятельности, но, наверное, способствовало ей. В религиях, допускающих одновременное существование множества богов, вселенная, естественно, представляется хаосом. По самой сути этот беспорядок невозможно постичь, и недаром эти религии так мало внимания уделяют вопросу происхождения вселенной. Знаменательно, что колоссальный и непрерывный расцвет физики, химии и астрономии произошел именно в западной цивилизации, насквозь проникнутой идеей монотеизма. Ведь только, если Творец один, то и Вселенная должна быть построена по единому, всеобъемлющему плану, который можно попытаться постичь. Поэтому догадка библейского Авраама, что есть только один единственный Бог, среди прочих последствий, оказалась величайшим, решающим толчком для развития современной науки… Кстати, Паскаль в своих «Мыслях» мельком заметил: «Атеизм свидетельствует о силе ума, но силе весьма ограниченной» ...
Все мы жили дружно и всегда помогали друг другу, если была просьба. Но всё же каждый из нас работал в одиночку. Не было рядом более опытного товарища, с которым можно было посоветоваться. Часто меня угнетала неуверенность в правильности своих диагнозов. Даже усердное перечитывание учебников не всегда помогало. Например, учебник подробно описывал воспаление легких. Но когда я осматривал реального больного и у меня возникало предположение о пневмонии, то почти всегда оказывалось, что целый ряд симптомов и признаков отсутствует, и я не знал, достаточно ли того, что удалось обнаружить, чтобы диагностировать эту болезнь. Дело в том, что в большинстве учебников бесстрастно перечисляют все детали клинической картины каждого заболевания, но не обращают внимание читателя на самые важные, главные, решающие признаки. Только длительная самостоятельная работа создает у врача собственную шкалу ценностей, которая позволяет ему ставить правильный диагноз даже при неполной информации, иногда на основании всего одного, но зато «безотказного» симптома или признака. Такой «палочкой-выручалочкой» стало для меня учащенное дыхание в сочетании с лихорадкой, в особенности, если при этом у больного раздуваются крылья носа. Это и не удивительно. Ведь если легочная ткань воспалена, то в ней неизбежно раздражаются бесчисленные нервные окончания. Болевых рецепторов в легочной ткани нет, они есть только в плевре. Поэтому если нет сопутствующего плеврита, то больной пневмонией не жалуется на боль, т.е. отсутствует один из важнейших признаков воспаления вообще. Но мощная патологическая импульсация всё равно имеется. Только в этом случае она поступает не в болевые центры, а прямиком в дыхательный центр, закономерно учащая дыхание или вызывая чувство одышки (не боли!).
Ещё одна проблема заставила меня много волноваться и усиленно думать. В те годы экссудативный плеврит и вообще скопление в плевральной полости большого количества жидкости (гидроторакс) встречалось чаще, чем теперь. Судя по книгам, диагноз этого состояния не представлял трудностей. Перкуссия грудной клетки должна была давать тупой звук – это было легко понять: ведь воздушная ткань замещена жидкостью. Что же касается аускультации, то в учебнике пропедевтики писали, что дыхательные шумы должны быть ослаблены, во-первых, поскольку мы слышим их через толстый слой жидкости, а во-вторых, потому, что дыхательные экскурсии поджатого легкого уменьшены. Я хорошо помню, что еще на третьем курсе, читая учебник пропедевтики Черноруцкого, я удивился такому объяснению: ведь жидкость проводит звук очень хорошо, и потому он не должен ослабевать. Но раз это сказал знаменитый профессор, и если это написано в учебнике, то, наверное, так оно и есть... Но неясность в этом вопросе для меня осталась. И вот в Кестеньге ко мне обращается больной с жалобой на сильную одышку. При перкуссии я нахожу у него в правой половине грудной клетки абсолютно тупой звук до третьего ребра и сглаживание межреберных промежутков – очень характерные признаки массивного скопления жидкости в плевральной полости. Но приставив фонендоскоп, я услышал громкое бронхиальное дыхание, которое, как нас учили, наиболее характерно для обширной крупозной пневмонии! Что же у больного на самом деле? Ведь если у него массивный гидроторакс, то необходимо срочно удалить эту жидкость! Кстати, наличие жидкости до второго межреберья является показанием для неотложного парацентеза – известное правило Труссо... Но если у больного крупозная пневмония, то при проколе я могу порвать иглой легочную ткань, ставшую особенно хрупкой в результате воспаления. По моей просьбе больничный шофер завёл движок, я включил рентгеновский аппарат и увидел затемнение, которое по моему разумению могло быть как плевритом, так и пневмонией... Посоветоваться было не с кем. С замиранием сердца я проколол грудную стенку, и когда отделил шприц с новокаином, из наружного отверстия иглы пошла сильная струя жидкости соломенного цвета. Значит, в плевральной полости не просто было много жидкости; она находилась там вдобавок под большим давлением, сжимая легкие и, главное, крупные вены! Прав Труссо – такая ситуация по-настоящему опасна и требует экстренного вмешательства. Я удалил около полутора литров жидкости, и больному сразу же стало легче.
Вечером, довольный своим маленьким успехом, я решил перечесть лек-цию Труссо о парацентезе (между прочим, он первый среди терапевтов ввёл в практику эту процедуру). Оказалось, он отлично знал, что при массивном экссудативном плеврите очень часто бывает то самое громкое бронхиальное дыхание, которое так смутило меня вначале! И действительно, даже толстый слой жидкости между легким и ухом не может сам по себе ослабить дыхательные шумы. Все дело только в том, какие дыхательные шумы образуются по другую сторону слоя жидкости. Если легочная ткань ограничена в своих дыхательных движениях, то мы услышим ослабленное везикулярное дыхание. Если же альвеолы спались, но воздух движется по бронхам, то мы услышим ясное, ничуть не ослабленное бронхиальное дыхание! Стало быть, самым главным, наиболее надежным признаком скопления жидкости в плевральной полости является именно тупой звук при перкуссии, а вот аускультативные данные могут оказаться самыми разными, и на них здесь нельзя опираться. В дальнейшем случаи экссудативного плеврита мне встречались довольно часто. Я их легко диагностировал и уверенно удалял жидкость, даже если не было рентгенологического контроля. Любой учебник достоин уважения, но не следует свято верить каждому его слову – надо сравнить мнения нескольких крупных авторитетов, то есть побольше читать...
Благодаря таким вот эпизодам у меня постепенно стала появляться уве-ренность в своих действиях . Это качество настолько важно для практиче-ского врача, что стоит специально обсудить его в отдельном очерке (см. ниже). Здесь же, забегая вперед, расскажу об одном поучительном наблюдении из своей практики. Уже в Израиле, спустя более 40 лет после описанного только что случая, я познакомился и подружился с необычайно симпатичным пожилым профессором Ф. Он возглавлял отдел органической химии в знаменитом институте Вейцмана и заслуженно пользовался мировой известностью как выдающийся исследователь. Как-то мы с женой были у него дома в гостях, и он рассказал, что в последнее время его беспокоит одышка. По этому поводу он уже обращался к своему семейному врачу, а потом и к консультанту – кардиологу, но прописанные ими сердечные лекарства не помогают. Я уединился с Ф. в спальне. В правой половине грудной клетки была тупость почти до угла лопатки и ослабленное везикулярное дыхание; в положении лежа шейные вены набухали, а печень прощупывалась на добрых три пальца ниже ребер. Та-ким образом, была несомненная картина недостаточности сердца и правостороннего гидроторакса. Я сказал профессору, что у него в грудной клетке большое количество жидкости, которую надо срочно удалить, чтобы облегчить дыхание. Ф. был удивлен категоричностью моих слов, но обещал вновь обратиться к своему врачу. Через 10 дней он рассказал мне, что его подробно обследовали, сделали рентгенограмму грудной клетки, действительно нашли жидкость, госпитализировали и удалили около одного литра! Больше всего его поразила простота приёмов, которая позволила мне так уверенно диагностировать его болезнь. В дальнейшем при каждой новой встрече я повторял несложное обследование. Иногда результаты были удовлетворительным, но иногда жидкость вновь скапливалась (уровень тупости подымался), и тогда я советовал либо увеличить дозу мочегонных, либо повторить торакоцентез. Всякий раз профессор Ф. по-детски удивлялся, как это мне удается обнаружить жидкость в плевральной полости, не прибегая к рентгену. Надо добавить, что до переезда в Израиль профессор Ф. жил в Германии и в Англии и по своему социальному положению всегда имел дело с очень хорошими врачами. По-видимому, эти врачи, в высокой компетентности которых я ничуть не сомневаюсь, при-надлежали к новому поколению, полному энтузиазма и веры в новейшие достижения прогресса и потому не пользовались или редко пользовались старыми немудреными методами диагностики непосредственно у постели больного...

Терапевт Магазаник Н.А.
врач, киев

Монолог матери.

"Когда-нибудь у меня родится сын, и я сделаю все наоборот. Буду ему с трех лет твердить: "Милый! Ты не обязан становиться инженером. Ты не должен быть юристом. Это не важно, кем ты станешь, когда вырастешь. Хочешь быть патологоанатомом? На здоровье! Футбольным комментатором? Пожалуйста!
Клоуном в торговом центре? Отличный выбор!»

И в свое тридцатилетие он придет ко мне, этот потный, лысеющий клоун с подтеками грима на лице и скажет: "Мама! Мне тридцать лет! Я клоун в торговом центре! Ты такую жизнь для меня хотела? Чем ты думала, мама, когда говорила мне, что высшее образование не обязательно? Чего ты хотела, мама, когда разрешала мне вместо математики играть с пацанами?"

А я скажу: "Милый, но я следовала за тобой во всем, я не хотела давить на тебя! Ты не любил математику, ты любил играть с младшими ребятами". А он
скажет: "Я не знал, к чему это приведет, я был ребенком, я не мог ничего решать, а ты, ты, ты сломала мне жизнь" - и разотрет грязным рукавом помаду по лицу. И тогда я встану, посмотрю на него внимательно и скажу: "Значит так. В мире есть два типа людей: одни живут, а вторые ищут виноватых. И если ты этого не понимаешь, значит, ты идиот".

Он скажет "ах" и упадет в обморок. На психотерапию потребуется примерно пять лет.

Или не так. Когда-нибудь у меня родится сын, и я сделаю все наоборот. Буду ему с трех лет твердить: "Не будь идиотом, Владик, думай о будущем. Учи математику, Владик, если не хочешь всю жизнь быть оператором колл-центра".

И в свое тридцатилетие он придет ко мне, этот потный, лысеющий программист с глубокими морщинами на лице и скажет: "Мама! Мне тридцать лет. Я работаю в «Гугл». Я впахиваю двадцать часов в сутки, мама. У меня нет семьи. Чем ты думала, мама, когда говорила, что хорошая работа сделает меня счастливым?
Чего ты добивалась мама, когда заставляла меня учить математику?"

А я скажу: "Дорогой, но я хотела, чтобы ты получил хорошее образование! Я хотела, чтобы у тебя были все возможности, дорогой". А он скажет: "А нахрена мне эти возможности, если я несчастен, мама? Я иду мимо клоунов в торговом центре и завидую им, мама. Они счастливы. Я мог бы быть на их месте, но ты, ты, ты сломала мне жизнь", - и потрет пальцами переносицу под очками. И тогда я встану, посмотрю на него внимательно и скажу: "Значит так. В мире есть два типа людей: одни живут, а вторые все время жалуются. И если ты этого не понимаешь, значит ты идиот".

Он скажет "ох" и упадет в обморок. На психотерапию потребуется примерно пять лет.

Или по-другому. Когда-нибудь у меня родится сын, и я сделаю все наоборот.
Буду ему с трех лет твердить: "Я тут не для того, чтобы что-то твердить. Я тут для того, чтобы тебя любить. Иди к папе, дорогой, спроси у него, я не хочу быть снова крайней".

И в свое тридцатилетие он придет ко мне, этот потный, лысеющий режиссер со среднерусской тоской в глазах и скажет: "Мама! Мне тридцать лет. Я уже тридцать лет пытаюсь добиться твоего внимания, мама. Я посвятил тебе десять фильмов и пять спектаклей. Я написал о тебе книгу, мама. Мне кажется, тебе все равно. Почему ты никогда не высказывала своего мнения? Зачем ты все время отсылала меня к папе?".

А я скажу: "Дорогой, но я не хотела ничего решать за тебя! Я просто любила тебя, дорогой, а для советов у нас есть папа". А он скажет: "А нахрена мне папины советы, если я спрашивал тебя, мама? Я всю жизнь добиваюсь твоего внимания, мама. Я помешан на тебе, мама. Я готов отдать все лишь бы хоть раз, хоть раз, понять, что ты думаешь обо мне. Своим молчанием, своей отстраненностью ты, ты, ты сломала мне жизнь", - и театрально закинет руку ко лбу. И тогда я встану, посмотрю на него внимательно и скажу: "Значит так. В мире есть два типа людей: одни живут, а вторые все время чего-то ждут. И если ты этого не понимаешь, значит ты идиот".

Он скажет "ах" и упадет в обморок. На психотерапию потребуется примерно пять лет.

Как бы мы не старались быть хорошими мамами, нашим детям все равно будет что рассказать своему
психотерапевту…"

Автор неизвестен.

врач, киев

Как выживают в Киеве настоящие русские.

Привожу ниже текст. Не мой, найден на просторах... Альтернативной российской реальности - посвящается...

   "Я – фрилансер. Благодаря чему до сих пор жив. А вы думаете, легко жить в бандеровской столице, когда по образованию ты учитель русского языка, а по паспорту Александр Третьяков? Отшучиваюсь, что белорус…

Возможность работать дома – без преувеличения спасает. Выходить на улицу – опасно для жизни. Раз в неделю прошу соседа – идейного бандеровца с оселедцем и вусами – купить мне продуктов в магазине. Ему без проблем продают даже березовый сок, потому что он – член Правого Сектора. А все магазины в городе крышуются Правым Сектором. За услугу он берет не много – на мои деньги покупает себе литр горилки и шампунь с кондиционером – чтобы оселедец блестел и был мягким на ощупь, как у Ивана Сирко.

Так я и жил безвылазно почти полгода, со времен Майдана, но сегодня мне нужно было выехать в город – мои соратники-патриоты устроили Пушкинские чтения в подвале заброшенного дома на другом краю города. Не поехать я не мог – это значило предать идею Русского мира и сдаться в борьбе за право называться малоросом (про то, чтобы называться русским, я и не мечтаю – честь носить это звание имеют только герои, открыто выступившие против хунты, такие как Царев или Колесниченко).

1. МАРШРУТКА
До маршрутки добрался практически без проблем. Правда, в лифт на 7-м этаже вошел Мыкола, фашист с татуировкой Яценюка на лице. Но он был пьян и орал во все горло «Садок вышнэвый…», поэтому я просто громко крикнул «Слава Украйини» и начал подпевать во все горло. Благо, за 23 года выучил несколько их народных песен.

В маршрутке водитель косо посмотрел на меня, не дал сдачи со 100 гривен (стоимость проезда 3.50) и почему-то спросил: «А ты часом не москаль?» Я не растерялся – был готов к такой ситуации – поэтому крикнул во все горло «Зиг Хайль», достал из рюкзака кусок сала и начал есть! Только после этого он перестал пялиться в мою сторону. Но через пять минут передал мне книгу и попросил закинуть ее в бак… Да-да… После того, как Россия-матушка, дабы наставить на путь истинный братьев неразумных, перестала продавать Украине нефть и газ, бандеровцы поставили на свои автомобили паровые двигатели и начали топить их книгами… Благо, советская власть настроила этим варварам библиотек… Мне пришлось бросить в огонь «Историю государства Российского» Карамзина… С печатью библиотеки Вернадского… Сердце мое обливалось кровью, но по-другому я не мог… Если бы они нашли в моем кармане распечатку стихов Пушкина с автографом Царева – то вырвали бы мое сердце, а тело бросили в жерло парового двигателя маршрутки №445.

2. МЕТРО
В нашем метро жетоны больше не продаются. Проезд – по визиткам Яроша. Обычная визитка – одна поездка. Золотая визитка – месячный проездной. Платиновая – пожизненная с правом проезда в кабине машиниста и орания в микрофон песни «Лента за лентою». Но платиновая, говорят, есть только у самого Яроша и Турчинова – на случай если в библиотеках закончатся книги – и.о. президента должен будет как-то доехать до работы…

У меня была обычная визитка – еще в начале Майдана сосед дал мне пару штук, чтобы я поехал посмотреть на этот шабаш в центре города. Но я не поехал, и вот теперь визитки пригодились…

В вагоне было относительно спокойно. Хотя трудно было не обращать внимания на то, как бандеровцы (а серди них были и старушки и дети дошкольного возраста) сжигали портреты Путина, разбивали молотками бюсты Ленина и делали самолетики из страниц «Капитала» Маркса…

Но все изменилось, когда голос машиниста из динамиков прокричал «станция Майдан Незалэжности»…

Все пассажиры, как по мановению волшебной палочки, вскочили на ноги, бросили на пол догорающие портреты и недоделанные самолетики, и начали петь гимн… Я тоже вскочил… А что делать? Я знаю гимн (за 23 года выучил) и я пел его…

Но во время четвертого куплета одна особенно мерзкая бабушка крикнула «Хто нэ скачэ – той москаль» и весь вагон начал прыгать… И я вместе с ними… А что делать?

Нужно отметить, что бандеровцы – очень хорошо подготовлены физически. Даже мерзкая бабушка скакала без остановки до «Героев Днепра»… Но я мог не доехать до этой станции, так как в районе Минской из моей руки выскользнуло сало (которое я начал есть еще в маршрутке). Кусок упал прямо под мою левую ногу, я поскользнулся и упал…

В вагоне моментально стало тихо… Я не скакал, а значит, в системе ценностей бандеровцев, я – москаль… А это верная смерть… Мучительная, долгая смерть…

Но я был готов и к такому повороту событий. Решительным движением я снял свою жовто-блакитную кепку, и из-под нее на весь вагон засияла коса… Да-да, коса, заплетенная от одного уха до другого – как у Юли… (я же полгода не выходил из дома – волосы отрасли) В сочетании с недельной небритостью, такой как у Кончиты Вурст, это произвело нужный эффект. Что еще нужно этим варварам – женская коса и женская борода – вот те европейские ценности, за которые они борются на своих Майданах…

Варвары, которые даже «Ж/Ш» пишут с «Ы»!!! Да, вы не поверите, но в украинской мове буква «ы» - это «и», а наша «и» - «і»… И они пишут «жИття, шИрокий» - так написано в их словарях…

На этом вынужден прервать свой рассказ, так как в украинском интернете стоит ограничение – не больше 5 000 знаков на любом языке, кроме их мовы…

Отчет о Пушкинских чтениях читайте позже… Они состоялись. Был Царев, Чечетов, звонок от Азарова и смс от Пшонки…

З.Ы. Прорвемся. Слава Путину. Он нас не бросит… Верим… Надеемся… Сепаратируем…


285621_706512